А вы знаете?

       Самая знаменитая и древння книга Исландии и Скандинавии, написанная в XIII в., является "Младшая Эдда".

На заметку:

Успех web-мастера?

Викинги

Викинги

А вы знаете?

       Содержание скандинавских мифов, рассказывающих о приключениях скандинавских богов, сильно отличается от праиндоевропейских сюжетов.

Королевские саги
" Сага об Олаве Святом " часть 8

       Конунг построил войско и обратился к нему с речью. Он сказал: что, когда начнется битва, люди должны проявить мужество и смело идти вперед.
       — У нас хорошее и большое войско, — говорит он, — и хотя у бондов войско немного больше нашего, судьба решит, кому достанется победа. Но я должен объявить вам, что в этом бою я не отступлю. Я либо одержу победу над бондами, либо погибну в бою. Я буду молить бога, чтобы мне было суждено то, что он считает для меня наилучшим. Мы полагаемся на то, что мы стоим за правое дело, а не бонды, и что бог вернет нам наши владения после этой битвы или вознаградит нас за потери, которые мы понесем, лучше, чем мы сами того можем пожелать. И если после этой битвы это будет в моей власти, я воздам каждому из вас по заслугам и по тому, как вы бились в этом сражении. Когда мы одержим победу, то и земли, и добро, которые сейчас принадлежат нашим врагам, будут нашими, и мы сможем поделить их между вами. Будем сразу же решительно наступать, тогда исход битвы может быстро решиться, даже если наши силы неравны. В быстром натиске залог нашей победы. Но нам придется плохо, если сражение затянется и наши люди так устанут, что не смогут сражаться. К тому же у нас гораздо меньше людей, которые могли бы прийти на смену уставшим и дать им возможность отдохнуть. Но если наш натиск будет так силен, что их первые ряды дрогнут, то, отступая, они сомнут тех, кто будет позади них, и чем больше их там будет, тем большим будет их смятение.
       Когда конунг закончил эту речь, все одобрительно зашумели и стали подбадривать друг друга.
       Торд сын Фоли нес знамя Олава конунга. Об этом говорит Сигват скальд в поминальной драпе об Олаве конунге со стевом, в котором говорится о сотворении мира:

Торд с Олавом рядом
Насмерть дрался острой
Сталью, крепкосерды
Шли стеной герои.
Вознес он пред князем
Хрингов позлащенный
Стяг, Эгмундов мощный
Был раж в сраженье родич.

       Олав конунг был вооружен так: на голове у него был позолоченный шлем, в одной руке — белый щит со святым крестом из золота, в другой — копье, которое стоит теперь в алтаре в Церкви Христа, у пояса — меч Хнейтир, очень острый меч с рукоятью, обвитой золотом. На конунге была кольчуга. Это упоминает Сигват скальд:

Бил ворога Олав
Толстый, вел, победы
Добиваясь, войско
Герой броненосный.
Всё грядут с востока
Свеи, что по свежей
Крови шли с державным —
Слог мой ясен — князем.

       Когда Олав конунг построил свое войско, бонды были еще далеко. Конунг сказал, чтобы люди сели на землю и отдохнули. Он сам сел на землю, а за ним и все сели и устроились поудобнее. Конунг откинулся назад и положил голову на колени Финну сыну Арни. На него набежал сон.
       Тут его люди увидели войско бондов. Те подняли стяги и двигались вперед навстречу войску конунга. Это была огромная толпа. Тогда Финн разбудил конунга и сказал, что на них идут бонды. Конунг проснулся и сказал:
       — Зачем ты меня разбудил, Финн, и не дал досмотреть сон?
       Финн отвечает:
       — Вряд ли досмотреть этот сон для тебя важнее, чем приготовиться к отпору войска, которое идет на нас. Разве ты не видишь, как близко толпа бондов?
       Конунг отвечает:
       — Они еще не так близко, и лучше бы я еще поспал.
       Финн спросил:
       — Что же, конунг, тебе снилось такого, если ты так жалеешь, что тебя пришлось разбудить?
       Тут конунг рассказал свой сон. Он сказал, что ему снилась высокая лестница и что он поднялся по ней так высоко, что перед ним открылись небеса, так высоко поднималась лестница.
       — Когда ты меня разбудил, я поднялся до самой верхней ступеньки.
       Финн говорит:
       — Мне твой сон не кажется таким хорошим. Боюсь, что он предвещает твою смерть, если это только не было пустое сновиденье.
       Когда Олав конунг подошел к Стикластадиру, к нему явился один человек. Ничего удивительного в этом не было, так как к конунгу приезжали люди со всей округи. Но удивительным событием это показалось потому, что этот человек был совсем не похож на других. Он был так высок, что самые высокие люди были ему по плечо. Он был очень хорош собой, и у него были пышные волосы. Он был хорошо вооружен: у него были очень красивый шлем и кольчуга, красный щит, за поясом разукрашенный меч, а в руке большое позолоченное копье с древком толщиной с кулак. Он предстал перед конунгом, приветствовал его и спросил, не хочет ли конунг принять от него помощь. Конунг спросил, как его имя и кто он родом, и откуда он. Тот отвечает:
       — Мои родичи живут в Ямталанде и Хельсингьяланде. Зовут меня Арнльот Геллини. Еще могу Вам сказать, что я помогал тем, кого Вы посылали в Ямталанд за податями. Я дал им серебряное блюдо, которое просил передать Вам в знак того, что хочу быть Вашим другом.
       Тогда конунг спросил, крещен ли он или нет. Арнльот мог сказать о своей вере только то, что он верит в свою мощь и силу.
       — Этой веры мне до сих пор хватало. А теперь я хочу верить в тебя, конунг.
       Конунг говорит:
       — Если ты хочешь верить в меня, то должен поверить и в то, чему я тебя научу. Ты должен поверить, что Иисус Христос создал небо и землю и всех людей и что к нему идут после смерти все добрые и праведные люди.
       Арнльот говорит:
       — Я слышал о белом Христе, но ничего не знаю о его делах и о том, где он правит. А сейчас я поверю всему, что ты говоришь, и хочу полностью довериться тебе.
       Арнльота крестили, и конунг научил его тому, что считал необходимым. Он поставил его в первые ряды войска и перед своим стягом. Там стояли также Торир Кукушка и Фасти Пахтанье со своими товарищами.
       Теперь надо вернуться к тому, на чем мы остановились раньше. Узнав, что Олав конунг уехал с востока из Гардарики и приехал в Швецию, лендрманны и бонды собрали несметную рать. А узнав, что конунг направился с востока в Ямталанд и собирается дальше на запад через Кьёль в Верадаль, они двинули свое войско в Трандхейм, собрали там весь народ, и свободных, и рабов, и направились в Верадаль. У них было несметное войско. Никто в Норвегии раньше не видел такой рати. Как в любом большом войске, там были разные люди: там было много лендрманнов и могущественных бондов, но был и простой народ — поселяне и работный люд. Главная часть этого войска была собрана в Трандхейме. Эти люди были особенно озлоблены против конунга.
       Как уже раньше было написано, Кнут Могучий захватил всю Норвегию и сделал Хакона ярла ее правителем. Он дал ярлу придворного епископа по имени Сигурд, датчанина родом, который долго был у Кнута конунга. Этот епископ был человеком решительным и очень красноречивым. Он поддерживал в своих речах, как мог Кнута конунга и был злейшим недругом Олава конунга. Епископ тоже был в войске бондов и часто обращался к бондам с речами, подстрекая их биться против Олава конунга.
       Однажды Сигурд епископ говорил на тинге, где собралось очень много народу. Он начал свою речь так:
       — Здесь собралось очень много народу. В такой бедной стране вряд ли когда-нибудь можно будет увидеть большее войско из местных жителей. Такая сила вам сейчас очень кстати. Она вам сейчас очень нужна, так как этот Олав не собирается прекращать свои походы против вас. С молодости он привык грабить и убивать людей, разъезжая по разным странам. Наконец, он приехал сюда в эту страну и начал с того, что стал недругом всех ваших самых лучших и могущественных мужей, а также Кнута конунга, которому все должны служить по мере своих сил. Он обосновался в стране, которая должна платить подати Кнуту конунгу. Он потворствовал Олаву конунгу шведов, а ярлов Свейна и Хакона он изгнал из их вотчины. Он был жесток даже со своими родичами, когда изгнал всех конунгов из Упплёнда, хотя, с другой стороны, это было и хорошо, так как они нарушили клятву верности Кнуту конунгу и помогали Олаву во всех его злодеяниях. А потом их дружба расстроилась, как и следовало ожидать. Он велел их покалечить, захватил их владения, и в стране совсем не осталось конунгов. Вы хорошо знаете, как он обошелся с лендрманнами: самые уважаемые из них убиты, а многим пришлось бежать от него из страны. Он много разъезжал по этой стране с шайкой разбойников, жег селения и убивал, и грабил народ. Есть ли здесь хоть один могущественный муж, кому не за что было бы отомстить Олаву конунгу? А теперь он явился сюда с иноземным войском, в котором большинство — лесные люди, грабители и разбойники. Вы думаете, он пощадит вас теперь, когда он нагрянул с войском злодеев? Ведь он и раньше совершал злодеяния, от которых его отговаривали даже те, кто следовал за ним. Я советую вам вспомнить слова Кнута конунга. Он говорил вам, как отстоять свою свободу, которую вам обещал Кнут конунг, если в страну вернется Олав. Он призывал вас дать ему отпор и прогнать эту шайку разбойников. Надо пойти против этой шайки и перебить их всех, и сделать их добычей орлов и волков. И пусть они лежат там, где их убили, разве что вы захотите оттащить их трупы в пустынное место и завалить камнями. Пусть никто не посмеет перенести их трупы в церковь, ведь все они викинги и злодеи.
       Когда он кончил эту речь, все одобрительно зашумели и обещали сделать все так, как он сказал.
       Лендрманны, которые были в этом войске, собрались на совет и стали решать, как надо построить войско и кто будет его предводителем. Кальв сын Арни сказал, что Харек с Тьотты больше всех подходит для того, чтобы стать предводителем их войска:
       — Он из рода Харальда Прекрасноволосого, и конунг на него очень зол за убийство Гранкеля, так что, если Олав снова станет править, то Хареку не избежать жестокого наказания. К тому же Харек испытан в сражениях и честолюбив.
       Харек отвечает, что для такого дела больше подходят те, кто помоложе его.
       — Я же стар и дряхл, — говорит он, — и не гожусь в полководцы. К тому же мы с Олавом конунгом в родстве, и хотя он это родство ни во что не ставит, мне все же не подобает быть в битве против него выше любого другого из нашего войска. А вот ты, Торир, очень годишься быть предводителем в битве против Олава конунга. Для этого у тебя есть достаточно оснований. Тебе надо отомстить ему за убийство твоих родичей и за то, что он изгнал тебя и захватил все твои владения. К тому же ты обещал Кнуту конунгу и своим родичам отомстить за Асбьёрна. Или ты, может быть, надеешься, что тебе представится лучшая возможность отомстить Олаву за весь твой позор?
       Торир отвечает:
       — Я не дерзну стать предводителем нашего войска и нести знамя в битве против Олава конунга, так как здесь в войске большинство трёндов. Я знаю их гордыню — они ни за что не станут слушать ни меня, ни любого другого халогаландца. Но незачем напоминать мне, что я должен отплатить Олаву, я помню, кого я потерял: Олав убил четырех моих родичей, всё мужей знатного рода и очень уважаемых — Асбьёрна, сына моего брата, Торира и Грьотгарда, сыновей моей сестры, и Эльвира, их отца. Я должен отомстить за каждого из них. О себе скажу только, что я отобрал одиннадцать самых смелых своих людей, и думаю, что мы не станем торговаться с другими людьми о том, кому сразиться с Олавом конунгом, если представится возможность с ним сразиться.
       Тогда стал говорить Кальв сын Арни:
       — Мы должны завершить начатое дело, а не заниматься пустыми разговорами, раз наше войско собралось здесь. Если мы хотим биться с Олавом конунгом, то никто из нас не должен отговариваться и бояться трудностей, так как, хотя у Олава войско меньше нашего, но сам он непреклонный вождь, за которым все его войско пойдет в огонь и в воду. А если мы сейчас колеблемся, а ведь именно мы должны быть предводителями нашего войска, и не сможем воодушевить его и повести за собой, то у многих наших людей пропадает мужество, и каждый будет заботиться только о себе. Хотя здесь у нас собралось большое войско, мы можем попасть в трудное положение, когда сойдемся с Олавом конунгом и его войском, и тогда нам не избежать поражения, если сами мы, предводители, не будем решительными и в войске не будет единства. Если этого не будет, то лучше нам и не вступать в бой. Придется нам тогда сдаться на милость Олаву, а ведь он был беспощаден к нам и тогда, когда у него было меньше оснований для этого. Впрочем, я знаю, что в его войске есть люди, благодаря которым я мог бы получить пощаду у конунга, если бы попросил ее. Если вы захотите сделать так, как я вам скажу, то ты, Торир, мой родич, и ты, Харек, должны встать под стяг, за которым мы все пойдем. Будем мужественны и непреклонны в деле, за которое мы взялись, и поведем за собой войско бондов так, чтобы нельзя было заметить в нас и тени страха. Мы воодушевим народ и поведем его за собой, если будем веселы, выстраивая войско и вдохновляя его к бою.
       Когда Кальв кончил свою речь, все ее одобрили и согласились сделать все так, как он сказал. Все хотели, чтобы Кальв стал предводителем войска и построил его так, как он хочет.
       Кальв поднял стяг и поставил вокруг него своих людей и Харека с Тьотты с его людьми. Торир Собака со своими людьми стоял в самом переднем ряду перед стягами. По обе руки от него стояло отборное войско самых смелых и лучше всего вооруженных бондов. Их боевой строй был длинным и глубоким. Здесь стояли трёнды и халогаландцы. Справа от этого боевого строя стоял еще один боевой строй, а слева от главного боевого строя стояли жители Рогаланда, Хёрдаланда, Согна и Фьордов. В войске было три стяга.
       Одного человека звали Торстейн Корабельный Мастер. Он был купцом и отличным мастером. Он был высок и силен, во всем сноровист и очень воинствен. Торстейн был в ссоре с конунгом, так как тот отобрал у него большой и новый торговый корабль, который Торстейн сам построил, за его бесчинства и как виру за человека конунга. Торстейн тоже был в войске бондов. Он вышел вперед, туда, где стоял Торир Собака, и сказал:
       — Я хочу быть здесь, Торир, с вами, так как, если мы встретимся с Олавом, я хочу быть первым, кто нанесет ему удар, если окажусь рядом с ним. Я хочу отплатить ему за то, что он отобрал у меня корабль, который был лучшим из всех торговых кораблей.
       Люди Торира приняли Торстейна, и тот встал вместе с ними.
       Когда войско бондов построилось, лендрманны стали просить, чтобы каждый запомнил, где он должен стоять в бою, под каким стягом он будет сражаться, с какой стороны от стяга и на каком расстоянии от него. Они просили своих людей быстро построиться в боевые порядки и, как только протрубят к бою, двинуться вперед, сохраняя строй, так как им еще довольно много надо было пройти вперед, и по пути боевые порядки могли расстроиться.
       Затем они стали воодушевлять войско к бою. Кальв сказал, что все, кто хотят отплатить Олаву конунгу за свои горести и беды, должны сражаться под тем стягом, который понесут прямо навстречу стягу Олава, и вспомнить все обиды, которые он нанес им. Он сказал, что у них не будет лучшей возможности отомстить за свои несчастья и освободиться от гнета и рабства, в которые их вверг конунг.
       — Кто не будет смел в бою, — говорит он, — того назовут трусом, ибо вы сражаетесь против тех, кто виноват в ваших бедах, и они не пощадят вас, если им удастся одержать верх.
       После этих слов все одобрительно зашумели. Раздался боевой клич, и все стали подбадривать друг друга.
       Бонды двинули свое войско к Стикластадиру. Олав конунг со своим войском уже был там. Впереди войска бондов шли Кальв и Харек со стягом. Когда войска сошлись, битва началась не сразу. Бонды медлили, так как не все их люди подошли к полю боя, и они ждали тех, кто шел сзади. Торир Собака шел со своими людьми самым последним, так как он должен был следить за тем, чтобы никто не повернул назад, когда раздастся боевой клич и покажутся враги, так что Кальв и его люди ждали Торира. В войске бондов боевой клич, с которым они должны были идти в бой, был таким: вперед, вперед, войско бондов! А Олав конунг не начинал боя, так как ждал Дага и его войско. Конунг и его люди видели, как приближается войско Дага.
       Говорят, что в войске бондов было не менее сотни сотен человек. Сигват говорит так:

Гложет скорбь, что храбрый
Вождь — в его деснице
Был сжат златовитый
Меч — в мужах нуждался.
Мудрено ль, что бонды
Вдвое большим войском —
Многих счет сей смерти
Обрек — победили?

       Когда войска сошлись настолько близко, что можно было узнать друг друга, конунг крикнул:
       — А ты почему здесь, Кальв? Ведь мы расстались друзьями в Мёре. Не подобает тебе сражаться против нас и бросать в нас копье, ведь с нами четверо твоих братьев!
       Кальв отвечает:
       — Многое теперь не так, как должно бы быть! Ты так покинул нас, что нам ничего не оставалось, кроме того, чтобы помириться с теми, кто остался. А теперь каждый должен оставаться там, где он есть. Но мы могли бы еще помириться, если бы это зависело от меня.
       Тут Финн сказал:
       — Это похоже на Кальва: если он говорит хорошие слова, то, значит, собирается на злое дело.
       Конунг сказал:
       — Может быть, Кальв, ты и хочешь помириться со мной, но мне не кажется, что вы, бонды, хотите мира.
       Тут Торгейр из Квистстадира сказал:
       — Вы сейчас получите от нас такой мир, который раньше многие получали от вас, и теперь вам придется расплачиваться за это!
       Конунг говорит:
       — Тебе-то не следует так рваться в бой, так как сегодня тебе не суждено взять над нами верх. Ведь это я сделал тебя из ничтожного могущественным.
       Тут подошел Торир Собака со своими людьми. Он встал перед стягом и крикнул:
       — Вперед, вперед, войско бондов!
       Раздался боевой клич, и полетели стрелы и копья. Издали боевой клич и люди конунга. И когда он смолк, они стали подбадривать друг друга, крича, как их научили:
       — Вперед, вперед, люди Христа, люди креста, люди конунга!
       Когда это услышали бонды, стоявшие с краю, они стали повторять, то, что они слышали, а остальные бонды, услышав их, подумали, что это кричат люди конунга. И бросились на своих, и завязался бой, и многие пали, прежде чем увидели, с кем сражаются.
       Погода была хорошая, и светило солнце. Но когда началось сражение, ю и небо и солнце побагровели, а потом вдруг стало темно, как ночью.
       Олав конунг поставил свое войско на возвышенности, и оттуда его люди бросились вниз на войско бондов. Их натиск был так силен, что бонды отступили, и первые ряды войска конунга оказались там, где раньше стояли последние ряды бондов. Бонды уже собирались обратиться в бегство, но лендрманны со своими дружинниками не дрогнули, и завязалась ожесточенная битва. Сигват говорит так:

Сила их подмяла
Землю, загремели
Тьмы, сошедшись, — рухнул
Мир — мужей кольчужных.
Там, где в светлых шлемах
В бой лучники тучей
Шли. Был спор секирный
Велик в Стикластаде.

       Лендрманны подбадривали своих людей и призывали их идти вперед, Сигват говорит так:

Стяг вперед средь трёндских
Войск — но вскоре бонды —
Двинулся — деянье
Свое проклинали.

       Тут войско бондов стало нападать со всех сторон. Те, кто были в первых рядах, рубились мечами, те, кто стоял за ними, кололи копьями, а все, кто шли сзади, стреляли из лука, метали копья, бросали камни и другое метательное оружие. Скоро разгорелась жесточайшая битва. Многие гибли и с той, и с другой стороны.
       При первом натиске погибли Арнльот Геллини, Торир Кукушка и Фасти Пахтанье и все их люди, но каждый из них успел сразить одного или двух врагов, а некоторые и больше.
       Ряды перед стягом конунга стали редеть. Тут конунг велел Торду вынести стяг вперед и сам стал под стягом с теми, кто должен был быть рядом с ним в битве. Это были самые смелые и всего лучше вооруженные люди. Сигват говорит так:

Знаю, шел воитель
Со знаменем рядом.
Стяг летел пред смелым
Моим господином.

       Когда конунг вышел из круга людей, защищавших его щитами, и прошел вперед, и бонды увидели его лицо, они исполнились ужасом, и у них отнялись руки. Об этом говорит Сигват:

Знать, ужас на стражей
Кладов наводили
Княжьи вежды, копий
Острёных острее.
Конунгов был трёндам
Страшен взор, сверкавший,
Как у змея. Грозен
Им казался Олав.

       Битва была очень жаркой, и сам конунг рубился в этой сече. Сигват говорит так:

Тёк багрец — покрыться
Кровью сталь успела —
По щитам, от полчищ
Отбивался Олав.
Но и вождь изведать
Дал им лиха в смехе
Стрел, врубая острый
Меч в дворы пробора.

       Олав конунг сражался отважно. Он нанес удар мечом по лицу лендрманну Торгейру из Квистстадира, который уже раньше упоминался, и рассек ему берму и голову ниже глаз, так что у того голова чуть не слетела с плеч. Когда Торгейр упал, конунг сказал:
       — Ну что, разве не правду я сказал, что ты не одержишь верх в бою со мной?
       В это время Торд так сильно ткнул древко стяга в землю, что оно застряло там. Он получил смертельную рану и пал у стяга. Пали и Торфинн Рот, и Гицур Золотые Ресницы. На Гицура напали сразу двое. Он успел убить одного и ранить другого. Ховгарда-Рэв говорит так:

Один дрался в стоне
Стрел с двумя — звенело
Пенье Гунн — бойцами
Могучими лучник.
Смерть принес Ньёрд пены
Драупнировой — ранен
Был другой — кормильцу
Врана, сталь окрасив.

       Тут, как уже раньше было сказано, исчезло солнце, хотя на небе и не было ни облака, и наступила темнота. Об этом говорит Сигват:

Почитают чудом
Великим, что в крике
Хильд средь сини солнце
С глаз людских сокрылось.
Ясный день — мы вести —
Померк: к смерти было
Князевой знаменье —
За морем узнали.

       В это время подошел Даг сын Хринга со своим войском. Он построил своих людей и поднял стяг. Но было очень темно, и они не сразу вступили в бой, так как не знали, кто перед ними. Они двинулись туда, где стояли жители Рогаланда и Хёрдаланда. Эти события произошли одновременно, или что-то случилось чуть раньше, а что-то чуть позже.
       Кальвом и Олавом звали родичей Кальва сына Арни. Они сражались рядом с ним. Оба были рослыми и дюжими. Кальв был сыном Арнфинна сына Армода и племянником Арни сына Армода. Рядом с Кальвом сыном Арви сражался Торир Собака. Олав конунг нанес удар мечом по плечу Торира Собаки, но меч не рассек его рубашки, и только будто поднялся столб пыли от оленьей шкуры. Сигват говорит так:

В яви видел щедрый
Вождь: волшба и силы
Финнов ведовские
Торира хранили.
В руках у владыки
Не сек клинок, стала
Сталь тупа, затылка
Пса едва коснувшись.

       Торир нанес ответный удар, и они стали рубиться, но меч конунга не мог рассечь оленью шкуру. Торир все же был ранен в кисть. Сигват говорит так:

Кто взял в ум, что
Торир Трусоват? Мне хватит
Глаз, чтоб видеть дерзость
Пса на поле брани,
Когда посмел полный
Силы Тротт оплота
Непогоды ратных
Крыш напасть на князя.

       Тут конунг сказал Бьёрну окольничему:
       — Прибей собаку, раз его не берет железо!
       Бьёрн перевернул секиру и ударил Торира обухом. Он попал Ториру в плечо. Удар был очень силен, и Торир пошатнулся. В это мгновение конунг повернулся к родичам Кальва и смертельно ранил Олава, родича Кальва. Между тем Торир Собака вонзил копье Бьёрну окольничему в грудь. Это была смертельная рана. Торир сказал:
       — Так мы бьем медведей!
       Тут Торстейн Корабельный Мастер нанес Олаву конунгу удар секирой. Удар пришелся по левой ноге выше колена. Финн сын Арни тотчас сразил Торстейна. Получив эту рану, конунг оперся о камень, выпустил меч и обратился к богу с мольбой о помощи. Тогда Торир Собака нанес ему удар копьем. Удар пришелся ниже кольчуги, и копье вонзилось в живот. Тут Кальв нанес конунгу удар мечом. Удар пришелся с левой стороны шеи. Но люди по-разному говорят о том, куда Кальв ранил конунга. От этих трех ран конунг умер. После его гибели пали почти все, кто сражался рядом с ним. Бьярни скальд Золотых Ресниц сказал о Кальве сыне Арни так:

Встал защитой против
Вождя ты, отважный
Страж страны. Наслышан
Скальд о распре стали,
Когда шел под стягом
Ты по Стикластаду,
Бился до погибели
Олава, преславный.

       А Сигват скальд так сказал о Бьёрне окольничем:

Окольничий, доблий
Духом, Бьёрн, до слуха
Весть дошла, как стойко
За князя он дрался.
Пал средь гриди — гибель —
С государем рядом
Именитым — эту
Молва да восславит.

       Когда Даг сын Хринга вступил в бой, первый его натиск был так силен, что бонды не выдержали, и некоторые из них обратились в бегство. Множество бондов погибло, пали и лендрманны Эрленд из Герди и Аслак с Финней. Стяг, с которым они шли в бой, был порублен. Разгорелась ожесточенная битва, и ее назвали натиском Дага. Тогда на Дага двинулись Кальв сын Арни, Харек с Тьотты и Торир Собака со своими людьми. На их стороне был большой перевес, и Даг обратился в бегство, и с ним все войско, которое еще оставалось. Там есть долина, и в нее бросилось большинство людей. Многие тогда там погибли. Тогда одни бросились в одну сторону, а другие — в другую. Многие были тяжело ранены, а многие не могли двигаться от усталости. Бонды не долго преследовали бегущих. Их предводители повернули назад на поле боя, где лежали убитые, так как многие не досчитывались своих родичей и друзей.
       Торир Собака пошел к телу Олава конунга и убрал его, как полагается. Он положил тело конунга на землю, распрямил его и накрыл. Он говорил потом, что, когда он вытирал кровь с лица конунга, оно было прекрасно, и на щеках его играл румянец, как у спящего, но только ярче, чем при жизни. Кровь конунга попала на кисть Торира, на то место, где у него была рана, и ему не понадобилось ее перевязывать, так быстро она зажила. Торир сам рассказывал об этом чуде, когда святость Олава конунга стала явной для всех. Торир был первым из знатных людей в войске врагов конунга, кто признал святость конунга.
       Кальв сын Арни стал искать среди павших своих братьев. Он нашел Торберга и Финна. Люди говорят, что Финн хотел убить Кальва, бросил в него кинжал и стал поносить его, называя изменником и предателем. Кальв пропустил все это мимо ушей и велел унести Финна и Торберга с поля боя. Их осмотрели и опасных ран не нашли. Они свалились от усталости и под тяжестью собственного оружия. Кальв велел отнести братьев на свой корабль и отправился с ними домой. Когда он уплыл, отправились домой и все бонды, жившие поблизости, кроме тех, кто остался искать своих раненых или убитых родичей и друзей. Раненых отправляли в дома, так что все соседние дома были полны раненых, а некоторых разместили в шатрах. Удивительно, что в войске бондов собралось так много народу, но не менее удивительно и то, как быстро это войско распалось после сражения. Так случилось в основном потому, что большинство бондов было из близлежащих местностей и стремилось домой.
       Бонды, жившие в Верадале, пошли к своим предводителям, Хареку и Ториру, и стали жаловаться на свои беды. Они говорили так:
       — Те, кому удалось бежать, направились в Верадаль в наши усадьбы и осели в них. Мы не можем вернуться домой, пока они здесь в долине. Мы просим вас нагрянуть на них с войском и не дать никому уйти. Ведь они, наверное, поступили бы также с нами, если бы им больше повезло в этой битве, и они еще могут поступить так, если мы встретимся с ними, когда перевес будет на их стороне. Они останутся в долине, если их никто оттуда не прогонит, и тогда они начнут разорять наши усадьбы.
       Бонды долго говорили так, призывая предводителей поехать и перебить всех, кому удалось бежать. Посовещавшись, предводители нашли, что многое из сказанного бондами справедливо, и они решили, что пусть Торир Собака со своими людьми отправится в Верадаль. У него было шесть сотен человек. Они двинулись в путь к вечеру и ночью добрались до Суля. Торир узнал, что вечером там был Даг сын Хринга и многие другие люди Олава конунга. Они остановились там, чтобы поужинать, и отправились дальше в горы. Торир сказал, что он не станет гоняться за ними по горам, и повернул обратно в долину. Им удалось перебить там лишь немногих из войска конунга. Бонды отправились тогда в свои усадьбы, а Торир со своими людьми на следующий день поехал к своим кораблям. Люди же конунга, которые были в состоянии бежать, попрятались в лесах или укрылись у местных жителей.
       Тормод Скальд Черных Бровей в этой битве сражался под стягом конунга. Когда конунг пал и вражеский натиск был всего сильнее, люди конунга гибли один за другим, а большинство из тех, кто ещё сражался, были ранены. Тормод был тяжело ранен, поэтому он, так же как и Другие, ушел оттуда, где было всего опаснее. А некоторые тогда бежали с поля боя. Тут началась битва, которую называют натиском Дага, и все люди конунга, которые еще могли держать оружие, устремились туда. Но Тормод не был в этой битве, так как не мог сражаться из-за ран и сильной усталости. Он стоял рядом со своими товарищами и уже ничего не мог предпринять. Тут ему в левый бок попала стрела. Он отломал комель стрелы и пошел с поля боя в ближайшую усадьбу, и зашел в какой-то большой сарай. В руке у Тормода был обнаженный меч. Когда он вошел туда, к нему навстречу вышел человек и сказал:
       — Что-то ужасное здесь творится, все плачут и стонут. Стыдно, что взрослые мужи так плохо выносят боль. Может быть, люди конунга и смело сражались, но они совсем не по-мужски терпят боль.
       Тормод говорит:
       — Как твое имя?
       Тот назвался Кимби. Тормод спрашивает:
       — Ты был в бою?
       — Да, — говорит он, — я был с бондами, и это было к лучшему.
       — Ты не ранен? — спрашивает Тормод.
       — Немного, — отвечает Кимби, — а ты был в бою?
       — Я был с теми, чье дело лучше.
       Кимби увидел на руке у Тормода золотое обручье и сказал:
       — Ты, верно, человек конунга. Дай мне это обручье, и я тебя спрячу. Ведь бонды убьют тебя, если ты попадешься им.
       Тормод говорит:
       — Возьми обручье, если сможешь. Я потерял большее.
       Кимби протянул руку, чтобы взять обручье, тут Тормод взмахнул мечом и отрубил ему кисть. Говорят, что Кимби терпел боль не лучше, чем те, кого он только что поносил. И Кимби ушел.
       А Тормод остался в сарае. Он сидел и слушал, о чем говорят люди. Каждый рассказывал о том, что видел в этой битве и кто как сражался. Одни хвалили больше всего отвагу Олава конунга, а другие называли людей, которые вели себя не менее мужественно. Тогда Тормод сказал:

Грозен князь был в сердце,
Он мечом червленым,
Шед по Стикластаду,
Путь врезал кровавый.
Не бежал он смерти,
Герой, созывая
Вязов вьюги — много
Их отличилось — Тротта.

       Затем Тормод ушел из сарая и вошел в какой-то дом. Там было много тяжело раненых, и какая-то женщина перевязывала им раны. На земляном полу был разведен огонь, и она грела на нем воду для промывки ран. Тормод сел у дверей. Люди, которые ухаживали за ранеными, входили и выходили. Один из них, проходя мимо, повернулся к Тормоду, взглянул на него и сказал:
       — Отчего ты такой бледный? Ты ранен? Почему ты не просишь, чтобы тебя полечили?
       Тогда Тормод сказал такую вису:

Мглист челом, куда мне
С румяным равняться —
На нас и не глянут —
Мужем Нанны кружев.
Сегодня я бледен
Неспроста, растратчик
Злата: много выжгло
Ран оружье данов.

       Тормод встал, подошел к огню и постоял там некоторое время. Лекарка сказала ему:
       — Эй ты! Пойди-ка принеси дров, которые лежат там снаружи у дверей.
       Тормод вышел, принес охапку дров и бросил ее на пол. Тут лекарка посмотрела ему в лицо и сказала:
       — Ужас, какой он бледный. Что с тобой?
       Тормод сказал:

Вот, страшит лещину
Брашен бледность наша,
Никого, хозяйка
Бус, не красят раны.
Знай, от мощной длани
Летели в нас стрелы.
Рядом с сердцем, чую,
Встал зубец железный.

       Тогда лекарка сказала:
       — Покажи-ка мне твои раны, я перевяжу их.
       Он сел и сбросил с себя одежду. Осмотрев его раны, лекарка стала ощупывать рану в боку и почувствовала, что там застряло железо, но она не могла определить, как глубоко оно вошло. В каменном котле у нее варилась смесь лука с другими травами, и она давала эту смесь раненым, чтобы узнать, глубоки ли их раны: если рана оказывалась глубокой, то из нее чувствовался запах лука. Она дала этой смеси Тормоду и велела ему съесть. Он говорит:
       — Унеси это, я не голоден.
       Тогда она взяла клещи и хотела вытянуть железо. Но оно сидело крепко и мало выдавалось наружу, так как рана распухла. Тогда Тормод сказал:
       — Вырежь все вокруг железа, чтобы можно было ухватить его клещами, и дай их мне, я его вытащу.
       Она сделала, как он сказал. Тормод снял золотое обручье с руки, отдал лекарке и сказал, что она может делать с ним, что захочет.
       — Это хороший подарок, — говорит он, — Олав конунг подарил мне это обручье сегодня утром.
       После этого Тормод взял клещи и вытянул из раны наконечник стрелы. На его крючьях зацепились волокна сердца, одни красные, другие белые. Увидев их, Тормод сказал:
       — Хорошо кормил нас конунг! Жир у меня даже в сердце.
       Тут он упал навзничь мертвый. Здесь кончается рассказ о Тормоде.
       Олав конунг погиб в среду в четвертые календы августа месяца. Войска сошлись около полудня, битва началась до мидмунди, конунг пал до нона, а темно было от мидмунди до нона. Сигват скальд так рассказывает о конце битвы:

Худо нам без недруга
Англов. Пал, изранен,
На поле — расколот
Щит в руке — воитель.
У Олава взяли
Жизнь — он в бой неистов
Шел, а Дага бегство
Спасло, — в пляске Скёгуль.

       А еще он говорит так:

С неслыханной силой
Херсиры шли — смерти
Обрёк его в крике
Хильд народ — и бонды.
Там жердями ратных
Крыш такой повержен
Вождь, — их сотни в битве
Полегло — как Олав.

       Бонды не стали обирать убитых, так как сразу после битвы многих из тех, кто сражался против конунга, обуял страх. Но они все же сохраняли вражду к людям конунга и говорили между собой, что тела погибших с конунгом не следует готовить к погребению и хоронить, как полагается, и называли их всех разбойниками и преступниками. Но могущественные люди, чьи родичи погибли в этой битве, не слушали их и отвозили тела своих родичей в церкви и убирали их, как полагается по обычаю.
       Торгильс сын Хальмы и его сын Грим отправились на поле боя вечером, когда уже стало темно. Они взяли тело Олава и перенесли его в заброшенную хижину, стоявшую в стороне от усадьбы. У них были с собой светильник и вода. Они сняли одежды с тела конунга, омыли его и завернули в льняное покрывало. Затем они положили его на пол и прикрыли ветками, чтобы никто из тех, кто мог зайти туда, не заметил его. Потом они вышли оттуда и пошли домой в усадьбу.
       И то и другое войско сопровождало множество нищих и бедняков, просивших себе на пропитание. Вечером после битвы весь этот люд остался там и, когда наступила ночь, они стали искать приюта во всех домах, как больших, так и маленьких. Среди них был один слепой, о котором рассказывают следующее. Он был беден, и с ним ходил поводырем мальчик. Они вышли из усадьбы и стали искать пристанища. Они подошли к хижине, где лежало тело конунга. Двери в ней были такие низкие, что вовнутрь нужно было чуть ли не вползать. Когда слепой вошел в хижину, он стал ощупывать пол, ища, где бы ему лечь. На голове у него была шапка, и когда он наклонился, ощупывая пол, она сползла ему на лицо. А когда он ощупывал пол, он почувствовал под руками что-то мокрое. Поправляя шапку мокрыми руками, он коснулся пальцами глаз. Он почувствовал сильную резь в глазах и стал тереть их мокрыми руками. Затем он вылез из хижины и сказал, что там нельзя лежать, так как все внутри мокро. Но когда он вылезал из хижины, он увидел свои руки, а потом и все, что было поблизости и что можно было видеть в темноте. Он сразу же пошел обратно в усадьбу, вошел в дом и сказал всем, что он прозрел и стал зрячим. А многие знали, что он раньше был слепым, так как он бывал там раньше, странствуя но всей округе. Он сказал, что прозрел, когда вылез из какой-то заброшенной хижины.
       — Там внутри все было мокро, — говорит он. — Я щупал пол, а потом мокрыми руками потер глаза.
       И он рассказал, где эта хижина. Люди, которые там были, очень дивились этому происшествию и спрашивали друг друга, что же это могло быть внутри хижины. А Торгильс бонд и Грим, его сын, знали, отчего все это произошло, и очень боялись, что недруги конунга пойдут обыскивать хижину. Они тайком отправились туда, взяли тело конунга, перенесли его на луг и спрятали там, а потом вернулись в усадьбу и легли спать.
       Торир Собака в четверг вернулся из Верададя в Стикластадир, и вместе с ним пришло много народу. Еще многие бонды оставались там. Они все еще осматривали поле боя, увозили тела своих убитых родичей и друзей и помогали раненым, тем, кому хотели помочь. Многие умерли уже после битвы. Торир Собака пошел к тому месту, где пал конунг, и стал искать его тело. Не найдя его, он стал искать кого-нибудь, кто бы мог ему сказать, куда девалось тело конунга. Но никто ему не мог ничего сказать. Тогда он спросил Торгильса бонда, не знает ли тот, где тело конунга. Торгильс отвечает так:
       — Я не участвовал в битве и мало что знаю о ней. Говорят, что Олава конунга видели ночью у Става, и с ним были его люди, А если он погиб, то ваши люди, верно, спрятали его тело в пустынном месте и засыпали камнями.
       И хотя Торир точно знал, что конунг погиб, словам Торгильса поверили, и стал ходить слух, что конунг спасся из битвы и скоро соберет войско, и снова двинется на бондов.
       Торир пошел к своим кораблям, отчалил от берега и поплыл вдоль фьорда. Тогда все бонды стали разъезжаться, взяв с собой тех раненых, которых можно было перевозить.
       Торгильс сын Хальмы со своим сыном Гримом хранили тело конунга. Они много думали, как сберечь его, чтобы недруги конунга не смогли надругаться над ним, ибо они слышали, как бонды говорили, что, если найдется тело конунга, то надо его сжечь или потопить в море.
       Отец и сын видели, как ночью на боле боя, там, где лежало тело конунга, горит свеча, и также потом, когда они спрятали его тело, они все время видели ночью свет над тем местом, где лежало тело конунга. Они боялись, что недруги конунга найдут его тело, если увидят этот свет. И вот Торгильс и его сын решили, что надо перевезти тело в такое место, где оно будет в безопасности. Они сделали гроб, убрали его наилучшим образом и положили в него тело конунга. Потом они сделали другой гроб и положили в него столько соломы и камней, сколько понадобилось, чтобы он стал таким тяжелым, как будто в нем лежит тело, а затем тщательно закрыли его.
       Когда из Стикластадира разъехалось все войско бондов, Торгильс с сыном стали собираться в дорогу. Торгильс решил отправиться на небольшом гребном судне. С ним поехало шесть или семь человек, все — его родичи и друзья. Они тайком перенесли гроб с телом конунга на корабль и спрятали его под палубой. А гроб с камнями они тоже взяли на корабль и поставили его на самое видное место. После этого они поплыли по фьорду. Дул попутный ветер, и вечером, когда стало темнеть, они подплыли к Нидаросу и подошли к причалу конунга. Торгильс послал своих людей в город и велел им сказать Сигурду епископу, что они привезли тело Олава конунга. Когда епископу стало об этом известно, он послал к причалу своих людей. Они сели на лодку, подплыли к кораблю Торгильса и сказали, чтобы им отдали тело конунга. Торгильс и его люди взяли гроб, стоявший на палубе, и перенесли к ним в лодку. Затем люди Сигурда епископа выплыли на середину фьорда и сбросили этот гроб в море.
       Была глубокая ночь. Торгильс и его люди плыли вверх по реке, пока город не скрылся из виду. Они подошли к берегу у склона, который называется Грязный Склон. Это — выше города. Они перенесли тело конунга на берег в какую-то заброшенную хижину, стоявшую в стороне от других домов. Всю ночь они бдели у тела конунга. Торгильс отправился в город к людям, которые были верными друзьями Олава конунга. Торгильс спросил, не хотят ли они взять на свое попечение тело конунга. Но никто не осмелился сделать это. Тогда Торгильс отправился с телом дальше вверх по реке и похоронил его на песчаном холме. Затем они сравняли землю так, что могилы нельзя было заметить. Они кончили все до рассвета. Затем они пошли на корабль, поплыли по реке во фьорд и плыли, пока не добрались до Стикластадира.
       Свейн, сын Кнута Могучего и Альвивы, дочери Альврима ярла, был тогда в Йомсборге и правил Страной Вендов. Кнут конунг, его отец, прислал к нему гонцов, которые сообщили ему, что он должен поехать в Данию, а оттуда в Норвегию, стать ее правителем и принять звание конунга. Свейн отправился в Данию и взял с собой оттуда большое войско. С ним отправился Харальд ярл и многие другие могущественные люди. Об этом говорит Торарин Славослов в песне, которую он сочинил о Свейне сыне Альвивы и которая называется Песнь о Тиши на Море.

Знают все,
Как знатно даны
С ярлом в путь
Снарядились.
Был сам вождь
Меж них первейшим,
А следом шли
Все его люди,
Как на подбор
Добрые вои.

       Затем Свейн отправился в Норвегию со своей матерью Альвивой. Там его провозгласили конунгом на всех тингах. Когда была битва при Стикластадире и Олав конунг погиб, Свейн приплыл с востока в Вик. Он двигался дальше и осенью добрался на север до Трандхейма. Там его, как и в других местах, провозгласили конунгом.
       Свейн конунг установил в стране много новых законов по датскому образцу, но некоторые из них были много более жестокими. Никто не мог уехать из страны без разрешения конунга, а если он все же уезжал то все его владения доставались конунгу. Тот, кто совершал убийство, лишался земель и добра. Если человеку, объявленному вне закона, выпадало наследство, то это наследство присваивал конунг. К йолю каждый бонд должен был отдать конунгу меру солода с каждого очага и окорок трехгодовалого бычка — эта подать называлась винартодди — и, кроме того, бочонок масла. Каждая хозяйка должна была отдать конунгу столько выделанного льна, сколько можно охватить большим и средним пальцами. Бонды должны были строить все дома, в которых нуждался конунг. От семи человек старше пяти лет один человек должен был идти в войско конунга, и, кроме того, они должны были поставлять ремни для уключин. Каждый, кто выходил в море, куда бы он ни плыл, должен был платить конунгу подать за то, что он ловит рыбу, а именно — он должен был отдать ему пять рыбин. На каждом корабле, уходящем в море, должно было быть оставлено место для конунга. Каждый, кто отправлялся в Исландию, иноземец или местный житель, должен был уплатить конунгу пошлину. К тому же датчане должны были пользоваться таким уважением, что свидетельство одного датчанина перевешивало свидетельство десяти норвежцев. Когда эти законы стали известны народу, все были ими очень недовольны и стали роптать. Те, кто не сражался против Олава конунга, говорили:
       — Вот вы, трёнды, и стали друзьями Кнютлингов и получили от них награду за то, что сражались против Олава конунга и убили его. Вам обещали мир и лучшие законы, а получили вы кабалу и рабство, к тому же над вами издеваются и унижают вас.
       Ответить на это было нечего. Тут все поняли, что поступили опрометчиво. Но никто не осмелился выступить против Свейна конунга и в основном потому, что многие отдали своих сыновей и других близких родичей в заложники Кнуту конунгу, а также потому, что у них не было предводителя. Вскоре все стали роптать на Свейна конунга, но больше всего на Альвиву, которой приписывали все, что было норвежцам не по душе. Многие тогда смогли говорить правду об Олаве конунге.
       В ту зиму многие в Трандхейме стали говорить, что Олав конунг был святым, и рассказывали о многочисленных свидетельствах его святости. Многие тогда стали взывать к нему в своих молитвах, прося помочь в их нуждах. Такие молитвы помогали многим, одни получали исцеление от недуга, другие удачу в путешествии или что-нибудь еще, в чем они нуждались.
       Эйнар Брюхотряс вернулся домой с запада из Англии в свою усадьбу. Он правил теперь владениями, которые получил в лен от Кнута конунга, когда они встретились в Трандхейме. Это были почти такие же большие владения, как владения ярла. Эйнар Брюхотряс не участвовал в борьбе против Олава конунга и гордился этим. Эйнар помнил, как Кнут обещал ему, что он станет ярлом Норвегии, и как он не сдержал своего слова. Эйнар был первым из могущественных людей, кто уверовал в святость Олава конунга.
       Финн сын Арни недолго оставался в Эгге у Кальва, так как он был очень возмущен тем, что Кальв сражался против Олава конунга. Финн часто поносил его за это. Торберг сын Арни был более сдержан в речах, чем Финн, но и он хотел поскорее уехать домой в свою усадьбу. Кальв дал братьям хороший боевой корабль со всей оснасткой и другим снаряжением и достаточно людей. И вот они поплыли домой в свои усадьбы. Арни сын Арни долго не мог оправиться от ран, но в конце концов они зажили, и он не стал калекой. Зимой он отправился на юг в свою усадьбу. Все братья помирились со Свейном конунгом и жили спокойно дома.
       Летом многие стали говорить о святости Олава конунга. Теперь о конунге говорили совсем не так, как раньше. Даже многие из тех, кто раньше ожесточенно ратовал против конунга и не желал слышать о нем правды, верили теперь, что он — святой. Люди стали поносить тех, кто всего больше ратовал против конунга. Во многом обвиняли Сигурда епископа. Вражда против него стала так сильна, что он посчитал за лучшее плыть на запад в Англию к Кнуту конунгу. После этого трёнды послали людей в Упплёнд, чтобы просить Гримкеля епископа приехать на север в Трандхейм. Когда Олав конунг отправился на восток в Гардарики, он отослал Гримкеля епископа обратно в Норвегию. С тех пор тот был в Упплёнде. Когда епископу передали просьбу трёндов, он сразу же собрался в путь. Он охотно согласился поехать, так как верил тому, что говорили о чудесах и святости Олава конунга.
       Гримкель епископ поехал к Эйнару Брюхотрясу, тот принял епископа очень радушно. Они беседовали о многом, в том числе и о тех важных событиях, которые произошли в стране. Они во всем пришли к согласию. Затем епископ отправился в Каупанг, и весь народ его приветствовал там. Он стал подробно расспрашивать о том, что рассказывают о чудесах Олава конунга, и получил точные сведения. Потом епископ послал в Стикластадир за Торгильсом и его сыном Гримом и просил их приехать к нему в город. Отец с сыном быстро собрались и отправились в город к епископу. Они рассказали ему о всех чудесах, о которых они знали, и о том, где они похоронили тело конунга. Затем епископ послал за Эйнаром Брюхотрясом, и тот приехал в город. Эйнар и епископ поговорили с конунгом и Альвивой и просили конунга разрешить им выкопать тело Олава конунга из земли. Конунг дал им такое разрешение и предоставил епископу свободу действий.
       В городе было тогда очень много народа. Епископ и Эйнар отправились вместе с другими людьми туда, где было похоронено тело конунга, и велели там копать. Гроб тогда уже сам вышел из земли. Многие стали просить епископа, чтобы он велел похоронить конунга в Церкви Клеменса. А когда со дня кончины Олава конунга прошло двенадцать месяцев и пять дней, гроб с его святыми останками открыли. Он тогда опять сам почти вышел из земли и был совсем, как новый, будто его только что обстругали. Когда Гримкель епископ подошел к гробу Олава конунга, из него разносилось благоухание. Епископ открыл лицо конунга. Оно совсем не изменилось, и щеки розовели, будто конунг только что уснул. Но те, кто видел Олава конунга, когда он пал, заметили в нем перемену. У него отросли волосы и ногти, почти так же, как если бы он еще продолжал жить в этом мире и после того, как пал. Свейн конунг и все знатные люди, которые там были, подошли, чтобы посмотреть на тело Олава конунга. Альвива сказала:
       — Удивительно долго не разлагаются трупы в песке. Если бы он лежал в земле, такого бы не случилось.
       Епископ взял ножницы и подстриг конунгу волосы на голове и бороду. У него была длинная борода, как это тогда было принято. Потом епископ сказал конунгу и Альвиве:
       — Вот теперь волосы и борода у него такие, какие были, когда он скончался. Я отстриг ровно столько, насколько они отросли.
       Альвива говорит:
       — Я поверю, что эти волосы — святые мощи, только если они не сгорят в огне. Мы ведь часто видели, как хорошо сохраняются волосы у людей, которые пролежали в земле и дольше, чем этот человек.
       Епископ велел зажечь огонь в кадиле, освятил его и положил туда ладан. Затем он положил в огонь волосы Олава конунга. Когда весь ладан сгорел, епископ вынул из огня волосы. Они были невредимы. Епископ показал их конунгу и другим знатным людям. Тогда Альвива сказала, пусть положат волосы в неосвященный огонь. Но Эйнар Брюхотряс велел ей замолчать и стал поносить ее. Тогда епископ с согласия конунга и по решению всего народа объявил, что Олав конунг — святой. Затем гроб с телом конунга внесли в Церковь Клеменса и поставили над алтарем. Гроб обернули шелковой тканью, а сверху покрыли дорогими коврами. Вскоре много всяких чудес произошло от мощей Олава конунга.
       Из песчаного холма, где был сначала похоронен Олав конунг, забил чудесный родник. Водой из этого источника многие излечились от своих недугов. Этот источник огородили, и воду из него бережно охраняют с тех пор. Сначала там построили часовню, а на том месте, где лежало тело конунга, поставили алтарь. Теперь на этом месте стоит Церковь Христа. На том месте, где была могила конунга, Эйстейн архиепископ велел поставить главный алтарь, когда он построил огромный собор, который и теперь стоит. На этом же месте был главный алтарь и в старой Церкви Христа. Говорят, что на месте той хижины, где тело конунга оставили на ночь, теперь стоит Церковь Олава. А то место, куда мощи конунга перенесли с корабля, называется Склоном Олава, теперь это место — прямо в середине города.
       Епископ радел о святых останках Олава конунга. Он стриг ему волосы и ногти, ибо они росли так, будто конунг еще продолжал жить в этом мире. Сигват Скальд говорит так:

Солгу ль? У Олава
Власы, как у вяза
Стрел живого — славлю
Росли — княжье войско.
Досель не истлела
Прядь, что в Гардах — светел
Был челом он — болесть
Сняла с Вальдамара.

       Торарин Славослов сочинил песнь о Свейне сыне Альвивы. Она называется Песнь о Тиши на Море, в ней есть такие висы:

Днесь престол
Он поставил,
Страж держав,
Свой в Трандхейме.
И навсегда
Господином
Выти сей
Свейн пребудет.
Где допреж
Правил Олав,
Да отошел
В предел небесный,
И стал теперь,
Всякий знает,
Он нетлен,
Всевластитель.
Путь прямой
Был уготован
На небеса
Харальда сыну,
Прежде чем стол
Взял властитель.
Будто жив,
Там лежит он,
Телом свят,
Вождь пресветлый,
И растут
Непрестанно
Власы над челом
Его и ногти.
И сам собой
С поднебесья
Льется звон
Многогласный.
Там всякий день
Слышат люди
Колокола
Над княжьим ложем.
Там всегда
Христу в угоду
Над алтарем
Горят свечи,
Ибо князь
Олав при жизни
Душу спас
Свою, безгрешный.
Ищет люд
Исцеленья
Там, где свят
Вождь почиет,
Всяк слепой
И безъязыкий
Там станет зряч
И речь обрящет.
Олава ты
Проси, чтоб отдал —
Он богу люб —
Тебе свой одаль.
Ведь получил
Для человеков
От бога он
Всякое благо.
Когда к столпу
Святой веры
Ты мольбы
Обращаешь…

       Торарин Славослов был тогда со Свейном конунгом и видел и слышал эти чудеса святого Олава конунга. Люди слышали, как над его святыми останками небесные силы издавали звуки, подобные звону колоколов, свечи зажигались сами над алтарем от небесного огня. Торарин говорит, что к святому Олаву конунгу приходило множество всякого народу — хромые, слепые или страдающие другими немощами — и все уходили от него исцеленными. Он не рассказывает подробностей, а говорит только, что, должно быть, бесчисленное множество людей излечилось благодаря первым чудесам святого Олава конунга. Но самые большие чудеса Олава конунга, о которых потом больше всего было написано и рассказано, свершились позднее.
       Люди, на которых можно положиться, говорят, что Олав Святой был конунгом в Норвегии пятнадцать лет после того, как Свейн ярл уехал из страны. Но еще за год до этого жители Упплёнда провозгласили его конунгом. Сигват Скальд говорит так:

Леном он пятнадцать,
Олав, полных правил
Зим, да принял, рьяный,
Смерть в стране норвежской.
Вождь какой превыше
Конунга — он кончил
Рано жизнь — в сей горний
Край допреж рождался?

       Когда конунг Олав Святой погиб, ему было тридцать пять лет, как говорит священник Ари Мудрый. Он сражался в двадцати больших битвах. Сигват скальд говорит так:

Был раскол средь рати,
Коль не всяк чтил бога.
Двадцать он изведал
Битвищ, витязь смелый.
Князь крещеных, мощный
Духом, ставил справа.
Прими ж к себе мужа
Праведного, боже.

       Вот и рассказана часть саги об Олаве конунге, о тех событиях, которые произошли, когда он правил Норвегией, о его гибели и о том, как проявилась его святость. Но не следует забывать и о том, что принесло ему наибольшую славу, о его чудесах, хотя о них будет написано в этой книге позднее.
       Конунг Свейн сын Кнута правил Норвегией несколько лет. И по возрасту и по уму он был еще ребенок. Страной тогда правила больше Альвива — его мать, и жители страны очень не любили ее и тогда и позже. В Норвегии было тогда засилье датчан, и жители страны были этим очень недовольны. Когда о засильи датчан пошли разговоры, то все стали говорить, что трёнды больше всех виноваты в том, что конунга Олава Святого не стало в стране и что норвежцы попали под этот гнет, который принес им кабалу и рабство, и богатым, и бедным, и всему народу. Все говорили, что трёнды должны начать восстание, чтобы сбросить этот гнет. Жители страны считали, что у трёндов в Норвегии наибольшая сила: у них есть предводители, у них всего больше народа. Когда трёнды узнали, как народ в стране поносит их, они должны были признать, что их поносят справедливо и что они совершили большую глупость, лишив Олава конунга жизни и власти, глупость, за которую им пришлось жестоко поплатиться.
       Их предводители собирались и советовались, как лучше поступить. Эйнар Брюхотряс заправлял на этих совещаниях. Что до Кальва сына Арни, то он теперь понял, в какую ловушку попал, когда поддался на уговоры Кнута конунга. Тот не сдержал ни одного обещания, которые он дал Кальву. Ведь он обещал Кальву звание ярла и власть над всей Норвегией, и Кальв был главарем в битве против Олава Конунга, в которой тот погиб. Но никакого звания Кальв не получил. Он считал, что остался с носом. Братья Кальв, Финн, Торберг и Арни снеслись через гонцов и снова стали дружны.
       Когда Свейн пробыл три года конунгом, в Норвегию пришло известие, что на западе за морем собралось войско, предводителем которого был человек по имени Трюггви. Он говорил, что он сын Олава сына Трюггви и Гюды английской. Когда Свейну конунгу стало известно, что иноземное войско хочет нагрянуть в его страну, он созвал ополчение на севере страны, и многие лендрманны из Трандхейма присоединились к нему. Эйнар Брюхотряс остался дома, он не захотел идти в поход со Свсейном конунгом. Когда гонцы Свейна конунга приехали к Кальву в Эгг и сообщили, что он должен идти в поход с конунгом, Кальв снарядил свой корабль на сорок гребцов, быстро собрался со своими людьми и поплыл вдоль фьорда, не дожидаясь Свейна конунга. Кальв направился на юг в Мёр и не останавливался, пока не добрался до Гицки, где жил его брат Торберг. Затем все братья сыновья Арни собрались на совет и стали решать, что делать. После этого Кальв отправился обратно на север, и, когда он вошел в пролив Фрекейярсунд, там уже стоял Свейн конунг со своим войском. Когда Кальв входил с юга в пролив, люди конунга окликнули его и просили его последовать за конунгом, чтобы защищать страну. Кальв отвечает:
       — Я и так уже больше чем довольно сражался против жителей нашей страны на стороне Кнютлингов.
       Люди Кальва продолжали грести на север. Кальв не останавливался, пока не приплыл домой в Эгг. Никто из сыновей Арни не участвовал в этом походе Свейна конунга.
       Свейн конунг повернул свое войско на юг. Не получив никаких вестей о том, что нагрянуло войско с запада, он поплыл на юг в Рогаланд, а потом в Агдир, так как предполагалось, что Трюггви захочет сначала отправиться на восток в Вик — там жили раньше его предки и там была его твердыня. У него было там много могущественных родичей.
       По дороге с запада Трюггви конунг подошел со своим войском к Хёрдаланду. Там он узнал, что Свейн конунг уплыл на юг. Тогда Трюггви конунг направился на юг. Когда Свейн конунг узнал, куда направился Трюггви, приплыв с запада, он снова повернул со своим войском на север. Они сошлись с Трюггви у Бокна в Сокнарсунде, недалеко от того места, где погиб Эрлинг сын Скьяльга. Разгорелась жестокая битва. Говорят, что Трюггви бросал копья обеими руками сразу, приговаривая:
       — Так учил меня мой отец служить мессу!
       Его недруги говорили, что он сын какого-то священника, но он гордился тем, что он больше похож на Олава сына Трюггви. И на самом деле Трюггви был очень доблестный муж. В этой битве пал Трюггви конунг и многие из его войска, а некоторые обратились в бегство или попросили пощады. Во флокке о Трюггви говорится так:
       Шли на брань с войсками

С юга Свейн, а Трюггви
От полнощи, вспыхнул
Спор меж них секирный.
Был я — сталь звенела —
Свидетелем этой
Ссоры. Смерть средь бранных
Игр нашли герои.

       Об этой битве говорится также во флокке, который сочинили в честь Свейна конунга:

Не яства в воскресный
День носила дева,
Там поутру рати
Меч вздымали в сече,
Когда вой штевни
По веленью Свейна —
Вволю поживился
Мясом вран — связали.

       После этой битвы Свейн конунг продолжал править страной. Никто тогда больше не нарушал мира. Ту зиму Свейн конунг провел на юге страны.
       Эйнар Брюхотряс и Кальв сын Арни той зимой стали держать совет и решать, что предпринять. Они встретились в Каупанге. К Кальву сыну Арни приехал посланец от Кнута конунга и сказал, что Кнут конунг требует, чтобы Кальв прислал ему три дюжины секир и чтобы все они были как на подбор. Кальв отвечает:
       — Я не пошлю никаких секир Кнуту конунгу. Скажите ему, что я готовлю секиры его сыну Свейну, и что у того не будет в них недостатка.
       Ранней весной Эйнар Брюхотряс и Кальв сын Арни собрались в поход. У них была с собой большая дружина из лучших людей, которых только можно было найти в Трёндалёге. Весной они направились на восток через Кьёль в Ямталанд, оттуда в Хельсингьяланд и добрались до Швеции. Там они раздобыли корабли и летом отплыли на восток в Гардарики. Осенью они добрались до Альдейгьюборга. Они послали своих людей в Хольмгард к Ярицлейву конунгу и просили передать ему, что они хотят взять с собой Магнуса, сына конунга Олава Святого, и отвезти его в Норвегию, а там помочь ему получить отцовское наследство и стать конунгом в стране.
       Когда об этом узнал Ярицлейв конунг, он стал советоваться со своей женой и другими знатными людьми. Они решили послать гонцов к норвежцам и пригласить их к Ярицлейву конунгу и Магнусу. Им обещали свободный проезд по стране. Когда они добрались до Хольмгарда, то было решено, что норвежцы, которые приехали, станут людьми Магнуса и будут ему служить, и это было скреплено клятвами Кальва и всех тех, кто сражался при Стикластадире против Олава конунга. А Магнус заключил с ними полный мир и поклялся, что он будет им верен, что и они во всем могут на него положиться, если он станет конунгом Норвегии. Он должен был стать приемным сыном Кальва сына Арни, а Кальв обязался делать все, что, по мнению Магнуса, способствовало бы укреплению его власти в Норвегии и сделало бы его правление свободнее.